Смекни!
smekni.com

Эсхатологическая компонента российской ментальности (стр. 1 из 2)

(Связи, обусловленности, логика актуализации)

В той или иной мере эсхатологизм присущ христианскому сознанию как таковому, а потому характеризует любое христианское по своему генезису общество. Расцвет эсхатологизма - примета средневековья, однако эсхатологическое мироощущение не снимается с наступлением Нового времени. Эсхатологическая компонента остается в ментальности утрачивающего традиционные религиозные основания секуляризуемого общества. Об эсхатологизме как устойчивой характеристике российского сознания сказано немало и в контексте осмысления русской революции, и в рамках религиозно-философских и культурологических исследований последних десятилетий.
Однако до сих пор проблема эсхатологизма российской ментальности раскрывалась на уровне общих констатирующих рассуждений. Представляется, что этот уровень исчерпан. Для того чтобы объяснить некоторый феномен, следует вписать его в более широкий контекст, где исследуемое предстанет как необходимость. Так, идея конца света вытекает с необходимостью из понимания мира в категориях «должного» и «сущего».

Антиномия сущего и должного

Возникновение эсхатологии

Факторы, стимулирующие эсхатологическое сознание


К факторам, провоцирующим эсхатологические переживания, относится политика властных и идеологических институтов, задающая дистанцию между должным и сущим.
Рассогласование реальности и модели, воплощенной в концепции должного, неустранимо. Из этого вытекает ряд социальных и психологических следствий. Специфический комплекс вины, переживаемый традиционным человеком в силу причастности к уклонению от невыполнимого должного, рождает возможность социального манипулирования. Властные и идеологические институты, возлагающие на себя функции формулирования и надзора за соблюдением должного, осознают потенции, порождаемые переживанием собственной греховности. Возникает социальный интерес в том, чтобы формулировки должного оказывались практически невыполнимыми, а агенты власти не подлежали суду подвластных с позиции должного. Агент власти обретает возможность извлекать разнообразные блага и преимущества (статусные, психологические, денежные) из факта несоответствия реальной социальной практики должному в пределах подведомственности.
В результате растет тревожность, чувство вины, повышается манипулируемость человека, общество инфантилизуется. Все эти следствия устраивают власть предержащих.
Однако чем шире дистанция между должным и сущим, тем невыносимее жизнь в таком мире. Чувство вины, скрытая тревожность, сознание невыносимого бремени несовпадения должного и реальности запускают эсхатологическую истерию. Традиционный мир заполняется «доподлинными» признаками конца света. Калики перехожие пересказывают пугающие пророчества, людям являются чудесные знамения, в мире происходят невиданные события, юродивые бормочут страшные и загадочные сентенции, которые истолковываются народным сознанием как свидетельства конца времен.
Заметим, что дистанция между должным и сущим несет в себе позитивный, мобилизующий и воспитательный потенциал. Веками он использовался для развития общества. С его помощью варвары и архаики вписывались в зрелое государство, приобщались к цивилизации. Однако этот потенциал может быть не только использован на благо общества как целого, но «приватизирован» правящим слоем. Сплошь и рядом штатные интерпретаторы должного и слуги государевы ставили его себе на службу. Проституция скандально нарушает патриархальное должное, но взятки и бесплатное «обслуживание» сотрудников правоприменяющих органов свидетельствуют не о борьбе с пороком, а о разложении государственных институтов.
Эсхатологическое сознание стимулирует неимманентное развитие, его навязанный темп.
Начну с того, что всякое изменение устойчивого, сложившегося состояния, взятое на любом уровне - отдельного человека, группы, общества как целого, - стрессогенно. Особый, острейший дискомфорт связан с переживанием состояния качественных преобразований, т. е. изменений, требующих серьезных подвижек в структуре исторического субъекта, системе общественных отношений, в сфере психологии, ментальности.
История показывает, что человеческое сообщество никогда не меняется «от хорошей жизни». Перемены происходят под воздействием неумолимого исторического императива. Сплошь и рядом альтернатива изменениям - уход с исторической арены. Те сообщества, которые из двух стрессоров - гибели и самоизменения - выбирают развитие, сохраняются. Те же, что не обнаруживают способности к достаточным самоизменениям, отбраковываются историей. При всей своей неизбежности перемены остро дискомфортны и ложатся тяжелым бременем на человека. Причем для многих это бремя оказывается непереносимым. Особенно остро описанные коллизии переживаются в архаических и традиционных обществах.
В ситуации имманентного по преимуществу развития общества, когда оно изменяется под воздействием внутренних факторов, дискомфорт самоизменения существует, но находится на некотором приемлемом уровне. Гораздо выше дискомфорт в обществах догоняющих, развитие которых носит неимманентный характер. Здесь и культурные, и социальные, и психологические предпосылки изменений не созрели. А потому происходит постоянное, ежеминутное насилие над «природой» человека. Непреодолимые обстоятельства заставляют людей изменяться, насилуя себя, преодолевая собственную природу. В таких обществах политическая элита осознает необходимость перемен и тащит страну на дыбу самоизменения. Отсюда и высокий уровень насилия, и авторитарные политические режимы, и постоянное сопротивление традиционалистской массы, вырывающееся на поверхность в форме бунтов и деструктивных движений.
Итак, в обществах, прошедших рубеж манихейской революции и оказавшихся в ситуации неимманентного развития, эсхатологические настроения оказываются естественной реакцией на стресс навязанных изменений. Догоняющее развитие предполагает переживание истории, т. е. жизнь в рамках цивилизации и государства как жизнь внутри процесса бесконечного распада синкрезиса, а значит, как фундаментальное уклонение от должного.
Крах устойчивого мира, к которому традиционный субъект более или менее адаптирован, переживается как конец Вселенной и торжество хаоса, а значит. Нечистого. Анализ конкретного историко-культурного материала (и прошлого, и современного) показывает, что в адекватном сознании образ Лукавого тождествен исторической динамике и маркирует процессы распада синкрезиса. Градиент усложнения и динамизации - критерий, по которому идеологи традиционализма безошибочно узнают руку Царя Тьмы. В сознании традиционалиста должное равно изначальному синкрезису и покоится где-то в глубинах антропогенеза до всех разделений, до имущественного и социального неравенства, до слез и печалей.
Обратимся к источнику. Ссылаясь на Мефодия Патарского, И. Пересветов пишет о царстве царя Михаила, «...который начал давати людям богатство всякое и обагатеют вси людие. Тогда не будет ни татя, ни разбойника, ни резоимца (ростовщика. - И. Я.), ни клеветника, ни завистника, ни чародея, ни скомороха; предстанет бо тогда всякое дело и будет радость, и веселие, и тишина великая» [5, с. 147]. Как видим, воспринятая Шариковым идеология Клима Чугункина - принцип «взять и поделить» - имела весьма глубокие корни. За нею стоит определенное понимание природы человека и общества. Если все, созданное человеком, взять и поделить, история прекратит движение свое.
Рай мыслится как тотальная нерасчлененность, бытие вне времени и социальности, а история и цивилизация как торжество сущего. Эсхатология есть осмысление интенции к бегству из истории и государства, бегству из навязанных догоняющему традиционалистскому обществу неимманентных ему состояний. Эсхатология - идеология архаика и традиционалиста, распятого на дыбе исторической динамики1.
Неприятие происходящего обостряется при переходах общества через стадиальные рубежи, когда изменение носит тотальный характер, переходах от раннего государства к зрелому, от жизни на периферии или в рамках догосударственной окраины к жизни в пределах регулярного государства. (Так, казачество восстает на всех этапах последовательного вписания его в систему Московского государства.) От крестьянского общества к урбанистическому, от бесписьменной фольклорной культуры к письменной. От одной идеологии к другой. Наконец, от конкретной идеологии 'к ситуации деидеологизации. Все эти ситуации осмысливаются в рамках эсхатологической парадигмы и провоцируют эсхатологические настроения.
С неимманентным развитием связан другой фактор, провоцирующий эсхатологизм сознания - периферийный статус российской цивилизации.
Деление цивилизаций на очаговые или первичные, возникшие впервые на «голом месте» (древнеегипетская), вторичные, возникшие на месте предшествующей цивилизации (античная), и периферийные, возникшие в результате «прогрева» территории, лежащей на периферии соседних цивилизаций (российская), предложено Ю. Кобищановым.
Главная особенность периферийной цивилизации состоит в том, что она развивается «на голом месте». В своем развитии периферийная цивилизация лишена опоры в предшествующем цикле. «Гумус» - наращиваемый веками культурный слой - минимизирован и качественно не соответствует задачам цивилизационного строительства, а использование его предельно интенсифицировано.
Здесь доминирует девственно архаическая ментальность, попавшая в стрессорную для себя ситуацию постоянного изменения. Нет предметного тела ушедшей цивилизации, нет стереотипов, воспоминаний и рефлексов, восходящих к предшествующему цивилизационному циклу. Выходцы из периферии усматривают в бытии вторичных цивилизаций некоторую усталость.. Но неизмеримо важнее готовность человека к жизни внутри цивилизации, «пригнанность» этого человека к характеристикам пространства цивилизации, способность к существованию в ситуации исторической динамики.
Периферийная (как и очаговая) цивилизация предельно стрессогенна. Ей нестерпимо сложно и мучительно проходить впервые пути бытия-в-истории. Здесь рядом с моментами качественно новыми доживает глубочайшая, восходящая к неолиту архаика. По всему этому цивилизации периферийные, как и очаговые, подвержены периодически распадам, представляют собой благоприятное поле бытования ретроспективных утопий. В этой ситуации эсхатологизм оказывается структурой, оформляющей бегство от динамики, бегство от нестерпимо сложной жизни в цивилизации, надежду на то, что однажды испытание историей завершится и человек вернется в Рай бытия-вне-истории.
Эсхатологизм поддерживает мироотречная, гностическая компонента российской ментальности.
Мироотречная интенция в той или иной мере присуща христианству вообще. Сама по себе идея должного провоцирует гностические смыслы и положенности. Верность должному задает отторжение от мира и неприятие природы вещей, которая обеспечивает торжество сущего. Мир греховен, его природа порочна. Именно поэтому «правильный» средневековый человек живет здесь, но душой устремлен к миру иному.
В православии мироотречная интенция представлена существенно сильнее, чем в католицизме. В зрелом протестантизме мироотречная линия практически снимается. В русской ментальности гностическая нота звучит особенно сильно. Мир вообще есть зло и конец его есть избавление от зла, конец страданий и трагической раздвоенности. Одним словом, большое избавление. Плотское греховно. Здесь мы приходим к гностическим истокам и сюжетам российской ментальности, к противопоставлению духа и плоти. Эта устойчивая и значимая компонента ментальности принимает самые разные формы и очертания.
Оговорюсь, речь идет о смыслах и положенностях, не оформленных доктринально, ибо, будучи осознанной и сформулированной, гностическая идея вступает в конфликт с системой декларируемых представлений. И это противоречие - одна из граней раскола русского сознания. Однако в снятом виде, в частных следствиях, в конкретных идеях и положенностях гностицизм пронизывает русскую ментальность.
Зададимся вопросом: как советская идеология ассимилировалась традиционным сознанием? Где лежат ценностные и логические мостики, позволявшие людям освоить и принять советские установки? К примеру, в идеологической картине классического периода советского общества (30-50-е годы) такие реалии, как дача, любая собственность сверх предметов обихода, отдельная квартира, носили негативный характер, рассматривались как попущение и требовали оправдания. В публицистическом жаргоне советской эпохи бытовали ругательства - «вещизм» и «потребительство». Что помимо конформизма двигало людей к искреннему принятию подобных установок, казалось |бы, противоречащих человеческой природе?
Дело в том, что удобный и обустроенный быт свидетельствует о движении человека в мир, движении прочь от эсхатологического идеала. Эсхатология же - движение от этого мира. Мирское равно мещанскому, а мещанство - самое страшное ругательство в устах российского интеллигента. Погруженность в мир сама по себе греховна и профанна. «Духовность» же, стремление «выпрыгнуть» из мира - возвышенна и сакральна. Знаменитая непрактичность шестидесятника, его презрение к деньгам и социальным реалиям формировали тип личности, способный успешно ориентироваться в сфере возвышенных, духовных интересов, но беспомощной в мире реальном. Лозунг «Человек должен быть выше сытости» (Л. Толстой) - в своих основаниях гностический, вырастающий из презрения к плоти.
Репрессивность традиционной русской культуры, высокий статус монашеского, аскетического идеала (до которого простой смертный, разумеется, не дотягивает, но в идеальном плане стремится или по крайней мере утверждает, что стремится) в своих основаниях также пронизаны гностическими смыслами.
Обратим внимание на приверженность шестидесятника к чистому идеалу на фоне отрицания всякой практики («сволочной действительности») как стихии, трансформирующей, размывающей и травестирующей идеал. Суть этой системы воззрений состоит в том, что дух, идея, должное прекрасны сами по себе, в чистом виде. Однако высокому должному противостоит необоримая сила природы «мира сего». Поэтому, облекаясь во плоть, идеи должного фатально извращаются, превращаются в свою противоположность, омертвляются. Главное, что в этом извращенном виде изуродованная идея предстает перед недалекими и пришедшими позже людьми в качестве собственного должного. Так происходит страшная подмена, извращение высокого идеала в глазах профанов. Отсюда шестидесятническая мифология революции:
Я все равно паду на той,
На той единственной гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной.