Смекни!
smekni.com

Возможна ли репатриация при переводе? (стр. 1 из 3)

Е.А. Проценко, Воронежский филиал РГСУ

С позиций современного понимания языка как кода или системы знаков перевод представляет собой процесс межъязыкового перекодирования. Другими словами, сообщение, закодированное в соответствие с системой знаков одного языка, передается с помощью знаков другого языка на основе знания правил их соединения. Однако перевод в широких рамках межкультурной коммуникации не может быть сведен к чисто техническому приему замены знака одного языкового кода соответствующим знаком другого кода, поскольку меняются не только графический образ, характер элементов и их отношений в системе. Таким образом, межъязыковое перекодирование представляет собой не простое применение “правил контрапункта” (т. е. элемент системы А ↔ элементу системы В, без промежуточных звеньев) [8, 209], а сложный процесс межъязыкового взаимодействия или приведения в соответствие сосуществующих независимых знаковых систем.

В процессе перевода во взаимодействие вступают целостные, определенным образом организованные системы информации, в которых, в конечном счете, отражаются особенности национального мировоззрения и индивидуально-авторской картины мира. Таким образом, переводной текст по существу является результатом “перевосприятия”, а переводчик выступает в роли посредника в диалоге культур.

Если исходить из того, что понимание “является основополагающей частью процесса перевода” [1, 7], то именно адекватное понимание является залогом эквивалентности переводного текста. При этом имеется в виду его эквивалентность на всех уровнях - денотативном, коннотативном, жанровом, прагматическом, художественно-эстетическом и импрессивном [2, 63].

Особого внимания в данной связи заслуживает перевод художественного произведения, которое само по себе является специфическим каналом связи. В системе связи “писатель (т. е. передатчик) – книга (код или канал связи) – читатель (т. е. приемник)” существуют сложные отношения, обусловленные своеобразием каждого компонента. Создавая художественное произведение, его автор использует знаки естественного языка. Однако, преломленный через призму авторской картины мира, индивидуальных особенностей писателя, язык теряет свойство универсальности даже в пределах данной языковой общности и превращается в своеобразный шифр, “в тайнопись духа”.

Своеобразие художественного произведения как канала связи определяется, в первую очередь, его относительной самостоятельностью и активностью. Обладая способностью пережить автора, перешагнуть через территориальные барьеры, перерасти порой рамки замысла создателя, художественный текст становится субъектом воздействия на читателя. Еще Ю.В. Кнорозов заметил, что помимо информации, которую несет текст, он обладает способностью к фасцинации.

Под фасцинацией понимается своего рода завораживание, притягивание читателей, их вовлечение в мир текста. Ю.А. Шрейдер сравнивает роль фасцинации с настройкой на волну радиоканала, по которому передается информация [4, 52]. Таким образом, фасцинация рассматривается как одно из условий усвоения информации, установка на взаимопонимание.

Фасцинативная функция может быть выявлена на разных уровнях: “Фасцинация может быть связана с тематикой текста, с применяемыми в тексте лексико-семантическими приемами, с синтетической структурой, с фонетическими особенностями (ритмом и рифмой в поэтическом тексте) и даже с особенностями шрифта. Наконец, фасцинация в сообщении может быть связана с личностью самого автора сообщения” [10, 63].

Восприятие и понимание художественного текста предполагает восстановление заключенного в нем сообщения, т. е. декодирование, необходимым условием которого является знание “шифра” – индивидуального кода автора. Теоретически нельзя исключить возможности адекватного понимания текста, как и возможности “понять автора и его труд лучше, чем он сам понимал себя и свое творение” (Ф. Шлейермахер). Однако в действительности полное совпадение кодов передатчика и получателя, которое обеспечило бы “расшифровку” сообщения, трудно достижимо даже при условии, что автор и читатель – современники и соотечественники. Несовпадение же (хотя бы минимальное) кодов провоцирует отклонения воспринимаемого текста от его первоначального аналога, объективного1 смысла. В связи с этим принято выделять различные уровни понимания в зависимости от глубины проникновения читающего в сущность воспринимаемого сообщения [5, 124], а также в зависимости от меры неоднозначности понимания текста.

Процесс межъязыкового перекодирования еще более усложняется, когда в рамках одного художественного произведения взаимодействуют знаки различных языковых систем. Если же принять во внимание, что “иноязычные вкрапления” – характерное явление русской классической литературы, представляется интересным проследить способы воспроизведения элементов разных языков, сосуществующих в художественном произведении, при переводе.

В этой связи нами последовательно разделяются два аспекта проблемы: перевод вкраплений, которые являются иносистемными как для основного кода оригинала, так и для языкаперевода и перевод иноязычных вкраплений, которые являются иносистемными для основного кода, но принадлежат системе языка – перевода (то есть, перевод иноязычных вкраплений на язык-источник). В своем исследовании мы ограничились изучением переводов лишь на один иностранный язык – французский. Тем не менее, на наш взгляд, это не является существенным ограничением, поскольку рассмотрение даже одного иностранного языка в качестве языка перевода позволяет нам изучить оба обозначенных выше аспекта проблемы.

Действительно, в произведениях великих русских писателей ХIХ века, особенно Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского, читатель часто сталкивается с различными иноязычными единицами, от отдельных слов до нескольких связных высказываний. И хотя в количественном отношении иноязычные вкрапления могут быть относительно немногочисленны, их использование в произведении связано с определенной стилистической нагрузкой. Нарушая впечатление привычности, а порою и создавая контраст, они вступают во взаимодействие с основным языковым кодом художественного произведения.

Наиболее распространенным в русской литературе является употребление французского языка, которое может иметь разнообразные функции. Это и отражение реального двуязычия, свойственного определенной социальной группе, 1 Под объективным имеется в виду “инвариантный по отношению к любым адресатам” [10, 33]. и стилистическое средство, прием художественного изображения или привлечения внимания. Но независимо от целевой установки, которая предопределяет отбор и использование языковых средств, единицы французского языка воспринимаются как элементы иного, “чужого” кода для носителей русского языка, но “своего” для французских читателей. Безусловно, их механическое перемещение, возвращение в систему языка-источника не представляет никаких трудностей, но возможна ли подобная “репатриация” при переводе? И как в данном случае поступают переводчики?

Сопоставление нескольких вариантов переводов художественных произведений Ф.М. Достоевского, выполненных разными переводчиками в разное время позволило нам выявить три основные тенденции:

– в ряде переводов, как правило, более ранних, иноязычные вкрапления оригинала не сохраняются, а компенсируются с помощью переводных эквивалентов. Так, например, нем. Dorfbarbier переводится как barbier du village, а лат. de facto – как de fait. (Заметим в скобках, что в виду ограниченного количества доступных нам переводов XIX в., трудно сделать вывод о том, является ли такой перевод правилом или исключением.) – в большинстве переводов иноязычные вкрапления оригинала переносятся в переводной текст без изменений. (Ср. [3, 31]) При этом их значения либо не объясняются специально, либо раскрываются в сносках.

1. “– Ай да князь! – закричал Фердыщенко. – Нет, я свое: se non и vero – беру назад.”[Ид 90] “– Ho, ho, prince! s’écria Ferdychtchenko. Non, je reprends mon se non è vero… [4, 808] 2. “– Ja wohl, – протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

– Sind Sie rasend? – крикнул он, махнув своей палкой и, кажется, немного начиная трусить”. [Иг 236] “ – Jawohl! Jawohl*, dis-je d’une voix traînante, et je le regardais toujours droit dans les yeux.

– Sind Sie Rasend**? cria-t-il en agitant sa canne…” [5, 87] – в переводах последних лет принято выделять иноязычные вкрапления оригинала курсивом. По усмотрению переводчика, в подстрочном комментарии вкрапление может переда

* En allemande dans le texte. Signifie “certainement, d’accord”. (По-немецки в тексте, означает ‘конечно’). ** En allemande dans le texte, familier et vieilli: êtes-vous fou? (По-немецки в тексте, разговорное и устаревшее: ‘Вы сошли с ума?’

ваться на языке перевода. В доказательство приведем несколько примеров из разных переводов в сопоставлении с текстом оригинала.

3. “Вам все эти красоты жизни, можно сказать, — nihil est, аскет, монах, отшельник!.. Для вас книга, перо за ухом, ученые исследования – вот где парит ваш дух!” [ПН 407] “Les agréments de la vie ne sont rien pour vous. Nihil est, comme on dit. Vous menez une vie austère, monacale, et un livre, une plume derrière l’oreille, une recherche scientifique, voilа qui suffit à votre bonheur.” [3, 323] “Pour vous, toutes ces beautés dela vie, on peut le dire, c’est nihil, vous êtes un ascète, un moine, une еrmite!.. Vous – c’est le livre, la plume derrière l’oreille, les recherches scientifiques–c’est lа que plane votre esprit!” [4, 529] 4. “– Was ist's der Teufel! —крикнул он, прибавив к этому еще с десяток ругательств. ” [Иг 267] “– Was ist’s der Teufel*! s’écria-t-il, et il y alla encore d’une dizaine d’autres jurons.” [5, 144] “Was ist’s der Teufel*! cria-t-il, ajoutant à cela une dizaines d’autres jurons.” [4, 629] Очевидно, что во второй половине ХХ века сложилась тенденция к воспроизведению в переводном тексте иноязычных вкраплений оригинала. Тем не менее, она охватывает отнюдь не все случаи переключения языковых кодов. В некоторых случаях переводчики подвергают иноязычные вкрапления оригинала частичной трансформации или заменяют их переводными эквивалентами. Сравните, например, следующие два варианта перевода лат. nec plus ultra: 5. “Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus ultra.” [Иг 234] “Il était visiblement perplexe, les sourcils arqués autant qu’il est possible.” [5, 87] “Il était visiblement stupéfait, il haussait les sourcils jusqu’au nec plus ultra.” [4, 588] Продемонстрированное выше сопоставление различных вариантов переводов приводит к выводу о том, что иноязычные вкрапления оригинала переводятся не потому, что их сохранение без изменений объективно невозможно. Скорее это свидетельствует об отсутствии жесткой регламентации, о возможности выбора, который предоставляется переводчику.