Смекни!
smekni.com

Эсхатологические мотивы в творчестве Германа Мелвилла (стр. 3 из 7)

Но все ли так прекрасно, как кажется с первого взгляда?

Зная Мелвилла как писателя-романтика, читатель может ошибиться, думая, что «Тайпи» - это идеальное изображение жизни каннибальского племени, но не все здесь идеально.

Идеальность исчезает, как только мы улавливаем настроение Мелвилла, когда его начинает окружать череда неудач. Сначала он повредил себе ногу, и уже не может передвигаться так быстро, как его друг Тоби. Потом, насквозь промокнув в ледяной пещере под проливным дождем, он заболевает воспалением легких. Но это только физическая боль, которая намного безопасней душевной. Терзания, сомнения, страх, разочарования начинают одолевать душой Мелвилла, который все ближе подходит к долине тайпи, надеясь, что он попадет к хаппарийцам. Неведение для него хуже смерти, и оно его преследует до конца пребывания в долине тайпи. Он не ведает, что с ним могут сделать каннибалы завтра, куда исчез Тоби, почему к нему так добры дикари, но в то же время не отпускают никуда самого, когда он сможет сбежать:

«Тайпи или хаппар? Я содрогался, сознавая, что никаких сомнений больше не было, что мы пропали, что с нами случилось именно то, о чем одна лишь мысль еще недавно внушала такой ужас. Что нас ждало теперь? Правда, до сих пор ничего плохого нам не сделали, наоборот, нас приняли радушно и любезно. Но можно ли полагаться на переменчивые страсти, пылающие в груди дикаря? Его постоянство и коварство общеизвестны. Что, если под этой любезной внешностью островитяне скрывают какой-нибудь кровожадный замысел и дружелюбный прием их – всего лишь прелюдия к жестокой расправе? Всю ночь меня неотступно преследовали ужасные опасения, и я лежал на ложе из циновок, а справа и слева от меня фигуры тех, кого я так боялся»[21, с.75]. Мелвилл боится будущего, потому что оно для него неизвестно.

Нужно отметить, что самое первое обращение Мелвилла к эсхатологии в «Тайпи» происходит на первой же странице. Оно звучит не понятно для читателя не знающего значения этого слова: «Typee» - «тайпи», на маркизском наречии обозначает «любитель человеческого мяса», то есть тайпи – племя несущее смерть. Когда Мелвилл говорит о каннибализме тайпи, о многомужестве, распространенном среди обитателей долины, о наивности и невежестве дикарей, он поразительно легко подыскивает оправдания и смягчающие обстоятельства для всего этого, вплоть до людоедства. Хотя автор сам признается, что жил в страхе, боясь быть съеденным в любой момент.

Да, Мелвилл рисует «идеальную жизнь» на острове, но эта «идеальность» имеет смысл при сравнении с жизнью в то время в Америке. Если мы еще глубже проникнем в смысл «Тайпи», то обнаружим там пессимистическое настроение автора:

«Six months at sea! Yes, reader, as live, six months out of sight of land; cruising after the sperm-whale beneath the scorching sun of the Line, and tossed on the billows of the wide-rolling Pacific – the sky above, the sea around, and nothing else!»[39, p. 35]. - «Полгода в открытом море! Да, да, читатель, вообрази: полгода не видеть суши, гоняясь за кашалотами под палящими лучами экваториального солнца по широко катящимся валам Тихого океана – только небо вверху, только море и волны внизу, и больше ничегошеньки, ничего!»[21, с.6] Здесь мы и находим пример эсхатологических мотивов. Это только начало повести, и оно не сулит ничего счастливого для его героев, если они будут бездействовать, плавая по волнам на борту «Долли». Кажется, что все вокруг сговорилось и не дает надежды на спасение:

«Oh! for refreshing glimpse of one blade of grass – for a snuff at the fragrance of a handful of the loamy earth! Is there nothing fresh around us? Istherenogreenthingtobeseen?»[39, p.35]. - «Увидеть бы хоть одну травинку, освежающую глаз! Вдохнуть хоть бы один раз жирный аромат земли, размятой и благоухающей в горсти! Неужто ничего свежего, ничего зеленого нет вокруг нас?!»[21, с.6]. Автор не даром подчеркивает, что трава зеленая, ведь зеленый цвет – это цвет надежды, надежды на счастливое будущее, но сейчас его нет.

Зеленый цвет вскоре появляется, как и надежда на спасение, но его оказывается слишком много и поэтому надо быть осторожнее, чтобы в нем не утонуть. Корабль подплывает к Маркизским островам, которые всегда богаты фруктами и пресной водой, но матросы их сторожатся:

«The Marquesas! What strange visions of outlandish things does the very name spirit up! Naked houris – cannibal banquets…; savage woodlands guarded by horrible idols – heathenish rites and human sacrifices»[39, p.36]. - «Маркизские острова! Какие странные, колдовские ведения вызывает это имя! Нагие гурии, каннибальские пиршества…; дикие джунгли и их жуткие стражи – идолы; языческие обряды и человеческие жертвоприношения»[21, с.8].

Как было упомянуто раньше, эсхатологическими мотивами есть все то, что предшествует смерти и гибели - голод, потоп, распри, хаос, и Мелвилл часто обращает на это внимание читателя:

«Shall I ever forget that horrid night! The rain descended in such torrents that our poor shelter proved a mere mockery. In vain did I try to elude the incessant streams that poured upon me; but the accumulated horrors of that night, the deathlike coldness of the place, the appalling darkness and the dismal sense of our forlorn condition, almost unmanned me»[39, p.87]. - «Забуду ли я когда-нибудь эту жуткую ночь? Хлестал дождь, против которого наша бедная кровля была, как жалкая насмешка, - напрасно старался я спрятаться от изливающихся на меня струй; в ту жуткую ночь могильный холод на дне ущелья, непроницаемая тьма и непереносимое чувство затерянности и безнадежности едва не сломили меня»[21, с.48].

Каннибалы также ужасны и страшны для белых людей, как и они для них. Пришествие белого человека на острова не сулило для островитян ничего хорошего, в их представлении европейцы несут только несчастье: «Unsophisticated and confiding, they are easily led into every vice, and humanity weeps over the ruin thus remorselessly inflicted upon them by their European civilizers»[39, p.50]. – «Доверчивые и немудрящие, они легко поддаются всякому пороку, и человечеству остается лишь оплакивать их гибель от руки беспощадных цивилизаторов-европейцев»[21, с.19].

Чтобы понять подлинное значение «Тайпи», важно установить принципы, по которым Мелвилл построил свое повествование. Картины бытия дикарей, нарисованные писателем, несут в себе все черты «идеальной жизни». Мелвилл восхищается жизнью племени тайпи, но заметим, однако, что он вовсе не намерен предлагать читателю счастливую жизнь дикарей в качестве образца для подражания. Поэтические картины, нарисованные писателем, имеют другое значение. Они созданы для сопоставления с современной буржуазной цивилизацией. И хотя предметом изображения в книге является жизнь тайпи, объектом главного внимания и размышлений писателя остается жизнь «цивилизованной» Америки и буржуазная цивилизация в целом.

У буржуазной цивилизации, в том виде, в котором она существовала в начале XIX века, будущего не было, как и не было его у Америки – это и предсказывал Мелвилл.

2.2.1. Принципы идеальности. «Идеальность» дикарей в «Тайпи» имеет два аспекта: естественный и общественный. В естественном аспекте дикарь идеален потому, что он прекрасен, а прекрасен он потому, что сохранил черты физического облика, утраченные цивилизованным человеком. Не случайно, описывая телосложение тайпи, изящество и грациозность их женщин, Мелвилл тут же предлагает юмористическое предположение о том, как выглядела бы кучка нью-йоркских денди в набедренных повязках: впалые груди, покатые плечи, сутулые спины, тонкие ноги и толстые животы.

Этого же принципа Мелвилл придерживается и тогда, когда говорит об «идеальности» общественного бытия тайпи. У дикаря нет собственности, и он не знает, что такое деньги. Тем самым он избавлен от двух зол цивилизации. Тайпи питается плодами, которые сам собирает, одевается в тапу, которую сам изготовляет, живет в хижине, которую сам строит. Он богат, но его богатства – это богатства природы, которые принадлежат всем и никому. У него не может возникнуть желание поступать вопреки истине и справедливости. Для этого нет стимулов. Его добродетели естественны. Дикарь не испорчен цивилизацией, но он имеет свои пороки: людоедство, многомужество, язычество. Но что они значат по сравнению с более жестокими, осознанными преступлениями цивилизованного человека? В описании конкретных элементов социального бытия дикарей Мелвилл весьма лаконичен, но зато подробно повествует о буржуазном государстве и законодательстве, о полиции, о преступлениях против общества, о власти денег, о религиозных преследованиях, о тлетворном влиянии общества на человека – все то, что предшествует эсхатологическим катастрофам (т.е. нарушение права и морали, распри, преступления людей, требующие возмездия богов). Благодаря этому «счастливое благополучие» тайпи оборачивается суровым приговором цивилизации.

Мелвилл не сбрасывает со счетов каннибализм, неразвитость интеллекта и общественного сознания, примитивность быта, многомужество и многие другие негативные явления в жизни «счастливых» дикарей. Он заставил служить обличению пороков цивилизации даже темные круги «варварства». Говоря о некоторых диких или даже зверских обычаях дикарей, он находит им параллели в жизни цивилизованного общества: людоедство – дьявольское искусство, которое мы обнаруживаем в изобретении всевозможных карательных машин; карательные войны – нищета и разрушения; самое свирепое животное на земле – белый цивилизованный человек.

Мелвилл не видит связи между варварством и цивилизацией. Для него это два разных мира, противостоящие друг другу во всех отношениях. Их противоположность определяется прежде всего самоощущением дикаря и цивилизованного человека: варвар счастлив, а цивилизованный человек – нет. Потребности дикаря и возможность их удовлетворить сбалансированы. В цивилизованном обществе этот баланс нарушен, и потребности развиваются опережающими темпами. На этом, собственно, построены все рассуждения писателя о перспективах цивилизаторства и христианизации языческих племен. Цивилизация, говорит он, «может культивировать ум дикаря», «возвысить его мысли», но станет ли он счастливее? Сегодня мы воспринимаем эту позицию Мелвилла как некую логическую условность. Но следует признать, что условность мелвиллской позиции органически сопрягается с общей условностью картины жизни «счастливых дикарей», нарисованной писателем, и «работает» на главную задачу – высветить пороки буржуазной цивилизации, из-за которой страдали невинные люди.