- Как вы тихо едете, - сказал он, кланяясь с доброю улыбкой Эльчанинову.
- Мне некуда торопиться, - отвечал тот рассеянно.
- А куда вы, смею спросить, едете? - спросил Савелий, которому хотелось, видно, завести разговор.
- В Ярцово, - отвечал Эльчанинов.
- И я туда же; позвольте мне ехать вместе с вами.
- Сделайте милость, - отвечал Эльчанинов.
- Вы уж меня, я думаю, не помните, Валерьян Александрыч, - сказал Савелий, - я с вами игрывал и гащивал у вас в Коровине.
- Теперь припоминаю, - отвечал Эльчанинов, вглядываясь в своего спутника и действительно узнавая в нем сына одного бедного дворянина, который часто ездил к ним в усадьбу и привозил с собою мальчика, почти ему ровесника.
- Где ваш батюшка? - спросил он.
- Отец мой умер.
- И вы теперь одни?
- Один, - отвечал Савелий. - Вы много переменились, Валерьян Александрыч! Я вас не узнал было, - прибавил он.
- Не мудрено, - произнес Эльчанинов со вздохом, - переменишься, поживши на свете, - прибавил он.
- Да вы много ли еще нажили; разве горе какое особливое у вас есть, а то что бы, кажись... - возразил Савелий.
- Горе? - повторил Эльчанинов. - Горя нет, а так, скучаю!
- Отчего же вы скучаете?
- От нечего делать.
Савелий улыбнулся.
- Вот как, - проговорил он, - нам работа руки намозолила; а есть на свете люди, которым скучно оттого, что делать нечего.
- И очень много, - подхватил Эльчанинов, - большая часть людей несчастны оттого, что не знают, что им делать. Из них же первый - аз есмь, - заключил он и зевнул.
- Вам, я думаю, надобно служить, - заметил Савелий.
- Служить-то бы я рад, подслуживаться тошно{104}, - проговорил с усмешкой Эльчанинов.
- Ну, женитесь.
- Жениться? На ком?
- Я не знаю; а думаю, за вас пойдет хорошая невеста.
- Сыщите.
- Я не сват, - сказал с улыбкой Савелий. - Сыщите сами.
- Легко сказать. Сами вы, например, отчего не женитесь?
Савелий при этом вопросе покраснел.
- Какой я жених? За меня девушка, у которой есть кусок хлеба, не пойдет.
- А вы бедны?
- Три души у меня-с, из них одна моя собственная.
- Чем же вы живете?
- Да хлебопашеством больше-с.
- И сами пашете землю?
- Пашу-с.
- Это ужасно! - воскликнул Эльчанинов, - дворянин по рождению...
Молодые люди на некоторое время замолчали.
- Любили ли вы когда-нибудь в жизни? - спросил вдруг Эльчанинов, у которого поступок Анны Павловны не выходил из головы и которому уж начинал нравиться его новый знакомый.
- Любил ли я женщин? - спросил Савелий. - Нет еще.
- И не любите.
- Почему же?
- Потому что они этого не стоят. Слышали ли вы у предводителя, что говорили про Мановскую? Это еще лучшая из всех.
- Это неправда, что про нее говорили!
- Вы ее знаете?
- Как же-с: соседское дело, бываю у них, видал ее; а вы ее знаете?
- Я еще ее в Москве знал. Она недурна.
- Да-с, и очень добрая и не гордая, - сказал Савелий.
Эльчанинову пришло в голову сделать Савелию поручение к Анне Павловне, но он боялся.
- А когда вы будете опять у них? - спросил он.
- Не знаю, как случится. А вы ездите к ним?
- Нет, мне не правится ее муж.
- Я поклонюсь ей от вас, коли угодно, - сказал Савелий, как бы угадывая намерение своего спутника.
- Ах, сделайте милость, - сказал Эльчанинов, обрадованный этим вызовом, - и скажите ей, что в Москве она лучше держала свое обещание.
- А разве она не сдержала какого-нибудь обещания?
- Да, пустяки, конечно: обещалась у предводителя танцевать со мною кадриль и уехала.
- Ее, может быть, муж увез.
- Очень может быть. Скажете?
- Извольте.
- Только с глазу на глаз.
- Это для чего-с?
- Потому что этот господин муж может подумать бог знает что.
- Так я лучше ничего не буду говорить, - сказал, подумавши, Савелий.
- Нет, нет, бога ради, скажите, - проговорил Эльчанинов, испуганный мыслью, что не догадывается ли Савелий.
- А вам очень хочется? - спросил тот.
- Очень...
- Да тут ничего такого нет?
- Решительно ничего.
- Хорошо, скажу-с.
Разговаривая таким образом, молодые люди подъехали к Ярцову.
- Прощайте! - сказал Савелий.
- Доброй ночи, - проговорил Эльчанинов, протягивая к нему руку, - приезжайте ко мне, мы старые знакомые.
- Хорошо-с, - отвечал тот и поворотил лошадь к своему флигелю, а Эльчанинов подъехал к крыльцу дома Клеопатры Николаевны.
При входе в гостиную он увидел колоссальную фигуру Задор-Мановского, который в широком суконном сюртуке сидел, развалившись в креслах; невдалеке от него на диване сидела хозяйка. По расстроенному виду и беспокойству в беспечном, по обыкновению, лице Клеопатры Николаевны нетрудно было догадаться, что она имела неприятный для нее разговор с своим собеседником: глаза ее были заплаканы. Задор-Мановский, видно, имел необыкновенную способность всех женщин заставлять плакать.
При появлении Эльчанинова хозяйка издала восклицание.
- Боже мой! Monsieur Эльчанинов! - сказала она. - Так-то вы исполняете ваше обещание, прекрасно!
- Извините меня, - начал Эльчанинов, не кланяясь Задор-Мановскому, который в свою очередь не сделал ни малейшего движения. - Я не мог приехать, потому что был болен. Но, кажется, и вы чем-то расстроены?
- Ах, у меня горе, Валерьян Александрыч: мой опекун помер.
- Опекун? Зачем у вас опекун?
- Опекун над имением моей дочери; вы не знаете, с какими это сопряжено хлопотами. Нужно иметь другого; вот Михайло Егорыч, по своей доброте, принимает уж на себя эту трудную обязанность.
- Напротив, я полагаю, приятную, - возразил Эльчанинов.
- Может быть, это вам так кажется; для меня ни то, ни другое... Я назначен опекою, - проговорил Задор-Мановский.
- Что ж тут для вас, Клеопатра Николаевна, за хлопоты? - сказал Эльчанинов. - Все равно, кто бы ни был.
Вдова вздохнула.
- Чем вы были больны? - спросила она, помолчав.
- Я был более расстроен, - отвечал Эльчанинов.
- Нельзя ли узнать, чем?
- Я полагаю, вы знаете.
Эльчанинов нарочно стал говорить намеками, чтобы досадить Мановскому, которого он считал за обожателя вдовы.
- Нет, я не знаю, - сказала вдова.
- Ну, так я вам скажу.
- Когда же?
- Когда будем вдвоем.
Задор-Мановский поворотился в креслах.
- Позвольте мне остаться у вас ночевать, - сказал Эльчанинов, - я боюсь волков ночью ехать домой.
- Даже прошу вас.
- Это не предосудительно по здешним понятиям?
- Нисколько... А вы, Михайло Егорыч?
- Ночую-с, - отвечал тот лаконически.
Разговор прекратился на несколько минут. Веселая и беспечная Клеопатра Николаевна была решительно не в духе. Задор-Мановский сидел, потупя голову. Эльчанинов придумывал средства, чем бы разбесить своего соперника: об Анне Павловне... Увы!.. она не приходила ему в голову, и в Задор-Мановском он уже видел в эту минуту не мужа ее, а искателя вдовы.
- Чем же вы занимались в это время? - спросила Клеопатра Николаевна.
- Думал, - отвечал Эльчанинов.
- О чем?
- О том, что наши северные женщины любят как-то холодно и расчетливо. Они никогда, под влиянием страсти, не принесут ни одной жертвы, если только тысячи обстоятельств не натолкнут их на то.
- Потому что северные женщины знают, как мало ценят их жертвы.
- Да потому жертвы мало и ценятся, что они приходят не от страсти, а от случая.
- Я вас не понимаю.
- Извольте, объясню подробнее, - отвечал Эльчанинов. - Положим, что вы полюбили бы человека; принесли бы вы ему жертву, не пройдя этой обычной колеи вздохов, страданий, объяснений и тому подобного, а просто, непосредственно отдались бы ему в полное обладание?
- Но надобно знать этого человека, - сказала вдова, несколько покрасневши.
- Вы его знаете, как человека, а не знаете только... простите за резкость выражения... не знаете, как любовника.
Задор-Мановский, наблюдавший молчание, при этих словах посмотрел на вдову. Она потупилась и ничего не отвечала. Эльчанинову показалось, что она боится или по крайней мере остерегается Мановского, и он с упорством стал продолжать разговор в том же тоне.
- Что ж вы на это скажете? - повторил он снова.
- Какой вы странный, - начала Клеопатра Николаевна, - надобно знать, какой человек и какие жертвы. К тому же я, ей-богу, не могу судить, потому что никогда не бывала в подобном положении.
"Она отыгрывается", - подумал Эльчанинов.
- Жертвы обыкновенные, - начал он, - например, решиться на тайное свидание, и пусть это будет сопряжено с опасностью общественной огласки, потому что всегда и везде есть мерзавцы, которые подсматривают.
- Я не знаю, - отвечала вдова, - всего вероятнее, что не решилась бы.
- Не угодно ли вам, Клеопатра Николаевна, поверить со мною описи, так как я завтра уеду чем свет, - сказал, вставая, Мановский и вынул из кармана бумаги.
- Извольте, - отвечала Клеопатра Николаевна. - Извините меня, Валерьян Александрыч, - прибавила она, обращаясь ласково к Эльчанинову, - я должна, по милости моих проклятых дел, уделить несколько минут Михайлу Егорычу. - Они оба вышли.
Эльчанинов чуть не лопнул от досады и удивления.
"Что это значит? - подумал он. - Кажется, сегодня все женщины решились предпочесть мне других: что она будет там с ним делать?" Ему стало досадно и грустно, и он так же страдал от ревности к вдове, как за несколько минут страдал, ревнуя Анну Павловну.
Через полчаса вдова и Мановский возвратились. Клеопатра Николаевна была в окончательно расстроенном состоянии духа и молча села на диван. Мановский спокойно поместился на прежнем месте.
Эльчанинов, не могший подавить в себе досады, не говорил ни слова. На столовых часах пробило двенадцать. Вошел слуга и доложил, что ужин готов. Хозяйка и гости вышли в залу и сели за стол.
Эльчанинов решился наговорить колкостей Клеопатре Николаевне.
- Отчего вы, Клеопатра Николаевна, не выходите замуж? - спросил он.
- Женихов нет, - отвечала та.
- Помилуйте, - возразил Эльчанинов, - мало ли есть любезных, милых, красивых и здоровых помещиков!
- Вот, например, сам господин Эльчанинов, - подхватил Мановский.