Смекни!
smekni.com

Ноль эмоций (стр. 1 из 2)

Ноль эмоций

Автор: Визбор Ю.И.

Юрий Визбор

Ноль эмоций

– Ну что? – спросил Куликов.

– Ноль эмоций. Ничего и никого…

Старший матрос Вася Плехоткин равнодушно смотрит, как по зеленому экрану локатора бегает тонкий луч. Он ударяется о скалистые берега Кольского полуострова, о высокие волны, о стаи бакланов, взлетающих над ночным океаном. Ни одного судна не отмечает луч, ни одной лодки… «Ноль эмоций», как говорит в таких случаях Вася. Пограничный корабль с бортовым номером 93 на средних ходах идет вдоль невидимой черты – государственной границы СССР, которая вечно качается здесь на студеных северных волнах.

Вообще-то «ноль эмоций» выдумал не Плехоткин, как это почему-то считалось на корабле, а капитан-лейтенант Дроздов. Однажды во время беседы он сказал: «Пограничную ситуацию предугадать невозможно. Поэтому каждый пограничник в любой обстановке, в любых обстоятельствах должен быть до предела собран, а главное – спокоен. Не давайте во время боевых операций разыгрываться вашим чувствам, эмоциям. Все провокации, которые устраивают наши враги, рассчитаны только на наши нервы. Во всех обстоятельствах вы должны помнить – ноль эмоций!»

Вот так говорил однажды капитан-лейтенант Дроздов, беседуя с личным составом корабля…

В три часа ночи Дроздов поднялся из своей каюты на верхний мостик.

– Товарищ капитан-лейтенант!… – начал было доклад вахтенный.

– Вольно, вольно…

Дроздов закурил, ладонями прикрыв огонь от ветра, посмотрел вверх – как погода. Звезды, начищенные словно солдаты на параде, висят над океаном. Между звездами проворачивается антенна локатора.

«Надо идти спать, – подумал Дроздов. – В такую погоду происшествий не жди – все видно…» Дроздов уже повернулся, чтобы спускаться вниз, как вдруг на мостике загудел переговорник.

– Что такое? – спросил Дроздов.

– Товарищ командир, локатор дает цель! – доложил Плехоткин. – Пеленг 273, дистанция 12 кабельтов.

Дроздов бросился вниз по трапу.

В штурманском посту в том же дыму сидели те же Куликов и Плехоткин, но что-то явно изменилось здесь. Неуловимое крыло тревоги повисло над ярко освещенной штурманской картой, где на пеленге 273 уже скрестились две тонкие карандашные линии. Вдруг Куликов улыбнулся.

– Отбой, – весело сказал он Плехоткину. – Здесь же камень!

– Камень камнем, – сказал матрос, – а на камне что-то есть. Всплеск на локаторе измененный… Что-то есть, точно!

– Не будем гадать. Лево на борт! – крикнул в переговорник Дроздов. – Вахтенный! Включить прожектор!

Корабль, резко наклонившись на повороте, пошел к не видимому еще камню.

Дроздов отлично знал этот камень. Он стоит в полумиле от берега, маленький, метров двадцать в длину, ничем не примечательный.

В штиль его еще можно увидеть, в шторм – только белый бурун на этом месте. Даже названия этот камень не имеет.

Луч прожектора скользнул по ночному морю и в самом конце своего пути уткнулся в неясные очертания скал. Камень…

Дроздов поднес к глазам бинокль, и, как ни далеки еще были скалы, он успел заметить, что по самому гребню камня мелькнула какая-то тень – словно кто-то убегал от света прожектора.

– Человек на камне! – крикнул вахтенный, смотревший в стетеотрубу.

– Боевая тревога! Боевая тревога! – крикнул в переговорник Дроздов. – Корабль к бою и задержанию! Шлюпку на воду! Первой осмотровой группе приготовиться к высадке!

Корабль, казавшийся таким безлюдным, вдруг ожил, и через несколько минут Куликов – командир первой осмотровой группы – уже докладывал Дроздову о готовности.

Сзади него стояли семь моряков в спасжилетах, с автоматами на груди. Завизжали блоки. Шлюпка – на воде.

В луче прожектора камень сверкал, словно вырезанный из белой бумаги. Когда в полосе света показалась шлюпка, Дроздов снова поднес бинокль к глазам. Вот пограничники прыгают в воду, идут по пояс в прибое, с автоматами наперевес… сходят на берег… рассыпаются цепью… ползут по скалам… переваливают через гребень камня… скрываются. Дроздов все смотрит в бинокль, но теперь его слух до предела напряжен. Он теперь ждет выстрелов. Враг пограничника – самый страшный враг. Ему нечего терять. Он готов на все.

Дроздов опустил бинокль, полез за сигаретой. Начал разминать ее – порвалась. Что за сигареты выпускают!

Над морем тишина. Корабль покачивается на спокойной зыби. Через луч прожектора пролетел баклан – как будто поджег его кто-то – так вспыхнуло во тьме его белое брюшко… На камне – никаких изменений. Только качается на короткой волне шлюпка, около которой стоит с автоматом в руках спиной к свету пограничник.

Вдруг на гребне камня появился Куликов. Меховая куртка расстегнута, пистолет – за поясом, дышит тяжело. Щурясь от прожектора, что-то крикнул пограничнику, стоявшему у шлюпки, и тот сорвался с места и убежал с Куликовым за гребень.

– Вторую шлюпку приготовить к спуску! Второй осмотровой группе приготовиться к высадке! – крикнул в переговорник Дроздов. Странное происходит на этом камне. Неужели там целая группа нарушителей?

– Товарищ командир, шлюпка готова к спуску на воду!

– Товарищ командир, вторая осмотровая группа построена!

– Вольно! – вдруг сказал Дроздов, не отрываясь от бинокля. – Всем на вахтах – заступить, свободным – продолжать ночной отдых! Разойдись!

То, что увидел в бинокль Дроздов, несколько удивило его, но он понял, что там, на камне, все закончено. Из-за гребня вышли пограничники. Дроздов машинально их пересчитал – живы и здоровы. Только все шли просто так, а четверо что-то несли. Иногда всю группу вдруг бросало то в одну сторону, то в другую, но до шлюпки они добрались благополучно и сразу же навалились на весла.

– Везут субчика, товарищ командир! – весело сказал вахтенный. – А дрыгается-то как! Уж очень не хотелось, видно, ему попадаться.

Дроздов молча выслушал все это, потом сказал:

– Уберите прожектор со шлюпки.

– Есть! – крикнул вахтенный. Прожекторный луч дернулся и застыл рядом со шлюпкой так, чтобы гребцам было светло и не слепило глаза.

…Первым на борту очутился Куликов.

– Товарищ капитан-лейтенант! – вытянулся он перед Дроздовым.

– Отставить, – коротко сказал Дроздов. – Раненые?

– Раненых нет, – Куликов улыбнулся. – Есть поцарапанные, – и показал на куртку. – Но все это ерунда! Плехоткин – вот молодец кто у нас! Кусок старой обшивки корабельной давал всплеск. А на камне мог быть и человек!

– Человек? – переспросил Дроздов.

Он глянул за борт и ахнул: на дне шлюпки лежал связанный белой веревкой медведь!

– …Так это ж не медведь, товарищ боцман, – сказал молчавший до этого матрос Черных. – Это ж медвежонок.

– Я прекрасно понимаю, товарищ Черных, все это очень здорово! Я сам люблю природу и в детстве строил скворешники. Но ведь у нас военный корабль, а не «Полосатый рейс»! Медведя вашего кормить нужно? Нужно! Где я возьму на него продовольствие? Он хоть вы и утверждаете, что медвежонок, но, наверно, ест не хуже быка. Это и по глазам его видать!

Ребята засмеялись. Боцман оглядел весь кубрик, снял с головы пилотку, вытер лысину.

– Ничего смешного здесь нет, – сказал он. – Конечно, если товарищ капитан разрешит, я протестовать не буду. Пожалуйста. Держите у себя зверя. Только непонятно мне, как он попал на камень. Рыбу ловить туда, что ли, приплыл? Или пейзаж рисовал – «Шторм на севере?»

– Шторм был недавно, – сказал Дроздов. – Я думаю, что смыло мишку с берега. Может, одного, может, со здоровым бревном… Трудно сказать. По аппетиту видно, что давно не ел.

Боцман тяжело вздохнул.

– Убирать за ним… – проворчал он. – Чего вы его привезли, товарищ старший лейтенант?

Куликов улыбнулся.

– Я же ведь шел на него врукопашную. Кричу: «Стой, стрелять буду!» – а он за камень спрятался и сидит там. У меня какая мысль? Ну, не иначе, думаю, как высадился аквалангист. Сейчас сиганет в море – упускать его, конечно, нельзя, будет из автомата сыпать! Ребята заходят с фланга, он их учуял – да как зарычит! Меня в пот бросило! Что за ерунда! Прыгаю за камень – а он там, голубь, прижался к скале, мокрый, грязный, худой… Ребята подбежали – со смеху стоять никто не может. Ну а потом жалко стало мишку – погибнет ведь в первый же шторм. Так ведь, Николаич?

Боцман недовольно посмотрел на Куликова, потом на медведя, который в самом центре этого ночного собрания возился с костью корейки.

– Так-то так… – неопределенно сказал боцман… – Все это, конечно, верно… Только непорядок это – зверь на корабле.

Он медленно повернулся и вышел из кубрика.

За ним плотно закрылась стальная водонепроницаемая дверь.

– Медведь, конечно, останется на борту, – сказал Дроздов. – Кличку, во-первых, дать надо… и ответственного, что ли, назначить.

– Я буду ходить за ним, товарищ капитан-лейтенант, – сказал Черных. – Мне это дело знакомо.

– В зверинце, что ли, работал? – спросил Плехоткин.

– Сибиряк я. Понял?

– Значит, Черных, – сказал Дроздов. – За все грехи буду спрашивать с тебя. Пусть живет у нас пока… Потом подумаем, что с ним делать. Пионерам отдадим… Только есть одна просьба, товарищи: с боцманом по этому вопросу прошу поосторожнее. Не обижайте старика. Ясно?

«Пират» – вот как назвали медвежонка. Название ему придумал, сам того не желая, боцман. Перед этим предлагалась масса вариантов: Михаил, Компас, Шнурок, Океан и даже Семен. «Семен» понравилось всем. Но вдруг кто-то сообразил, что Куликова тоже зовут Семен, и во избежание каких-либо намеков и неясностей решили кличку Семен отставить. Так вот медвежонок томился без имени.

Но на второй день в кубрик, где свободным от вахты показывали кино, пришел боцман. Он подозрительно посмотрел по углам – медвежонка не было.

– А где это самый… пират? – спросил он.

В кубрике все замолчали.

– А что? – сказал Плехоткин. – Пират? А? Киномеханик, он же радист, только что собравшийся выключать свет, вдруг крикнул:

– Конечно, Пират! Мы ему такую тельняшку сошьем!

В кубрике поднялся гвалт, Черных выволок медвежонка к свету и громко сказал: