Мир Знаний

К вопросу о происхождении названия “аист” (стр. 3 из 4)

По нашему мнению, белый аист заселил Украину в XV–XVII вв., когда языческие боги были уже не в фаворе (Грищенко, 1996), но допустим, что это предположение ошибочно, и он был там и раньше, или что влияние язычества еще было достаточным для возникновения названия и позже. Тогда как объяснить наличие множества родственных с “лелекой” названий, например, у арабов, турков и народов, которые с ними тесно контактировали? У славян они распространены только на Балканах и в Украине (Клепикова, 1961). Да и по первоначальному варианту поверья белый аист приносит души детей, а вовсе не их самих (Gattiker, Gattiker, 1989). Оно, очевидно, восходит еще к древним представлениям, что птицы были посредниками между небом и землей и переносили души людей. Доисламские бедуины считали, что после смерти тела душа продолжает существовать в облике птицы (Gattiker, Gattiker, 1989). Именно отсюда берет начало распространенное у мусульман поверье, что в белых аистов превращаются души правоверных, не совершивших предписанного Кораном паломничества к гробу пророка Магомета.

Звукоподражательное или, как говорят лингвисты, ономатопеическое происхождение слова “лелека” не вызывает сомнения. В отличие от названия “аист”, особых разногласий у языковедов по нему нет (Клепикова, 1961; Етимологічний словник..., 1982–1989 и др.). Трещание клювом белого аиста многие народы передают сходно: укр. – клекіт, рус. – клекот, нем – Klappern и т. п. Везде слышится слог “лэк”, “лак”, “лап”. О том же, что слово это все-таки является заимствованным, свидетельствуют распространенные в некоторых украинских говорах собственные звукоподражательные названия белого аиста: “клекотун”, "ґлекотень", “клекотень”, “длекотень” (Лисенко, 1974; наши данные). Они не начинаются с “л”. “Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы”, — писал А. Блок. Сложно сказать, как насчет скифов, но вот “азиатских” слов — тюркоязычного происхождения — и в украинском, и в русском языках предостаточно.

К сожалению, никто из упонямутых выше авторов-зоологов, предлагавших свои гипотезы происхождения слова “аист”, не удосужился толком рассмотреть старую версию, и указать, чем же она их не устраивает. Л.И. Тараненко (1995) пишет по поводу статей М.И. Лебедевой (1981, 1992): “Основательно проанализировав в них славянские варианты названий черного и белого аистов, автор приходит к выводу о том, что русское слово “аист” не связано с германским Heister...”. Но на самом деле в статьях М.И. Лебедевой нет такого анализа и нет аргументов, которые позволили бы сделать подобный вывод. Она пишет о названиях, упоминает различные варианты, но совсем не анализирует их, не делает критический разбор других гипотез. Вот две цитаты из последней работы: “Мы считаем, что в языках славянской группы действительно живут названия птицы, сходные с Heister ... [следует перечисление — В.Г.]. Что же касается слова аист, мы полагаем, что оно имеет другой, самостоятельный источник”. И немного дальше: “Тем не менее мы убеждены, что названия птицы в русском языке агист, оист и аист не связаны с германским Heister, а имеют самостоятельный источник”. Согласитесь, что при помощи слов “мы полагаем” и “мы убеждены” невозможно опровергнуть никакой гипотезы, даже самой абсурдной. В первой своей статье М.И. Лебедева (1981) также говорит лишь о том, что слово “аист” не имеет единой этимологии и что трудно согласиться с гипотезой происхождения его от немецкого “Heister”. Это и есть тот “основательный анализ”?

По нашему мнению, “классическая” версия вполне удовлетворительно объясняет происхождение названия “аист”. Во всяком случае она делает это лучше, чем любая другая. Неясными остаются лишь некоторые детали. Слово “гайстер” превратилось в “аист” путем упрощения произношения. Подобным образом появилось украинское слово “бурштин” (янтарь) из немецкого “Bernstein” (Етимологічний словник..., 1982–1989), или русское “устрица” из голландского “oester” (Фасмер, 1986–1987). Довольно распространенный топоним “Егорлык” (“Ягорлык”) возник из тюркского “дgrilik” (кривизна) под влиянием русского имени Егор (Фасмер, 1986–1987). Чужое и “неудобоваримое” для произношения в данном языке слово в народных говорах неизбежно трансформируется. Так, в некоторых селах на Сумщине недавно появившегося у нас паразита пчел клеща варроа пчеловоды упорно называют варорой. По Л.А. Булаховскому (1948а), большое количество названий птиц, особенно диалектных, обращается в измененном первоначальном виде — с переосмысленной этимологией или просто в искаженной форме. Так, заимствованное из тюркских языков название "казарка" ("казара") в некоторых украинских диалектах было переделано в "гусарку" (Булаховский, 1948а).

Путем трансформации старых слов могли возникнуть и другие наименования. Так, в Полесье белого аиста местами называют "Иван" (Толстой, 1984). Вполне вероятно, что это переделанное под влиянием распространенного имени давнее название "ивин". Согласно "Лексикону славеноросскому" Памво Беринды 1627 г., ивин — птица, кормящаяся ужами, подобная боцяну, т. е. аисту (Митрополит Іларіон, 1994). В.И. Даль (1978–1980) относит это слово к названиям ибиса. Аналогично случаю с топонимом "Егорлык", люди переделали слово с забытым уже, очевидно, значением в более близкое к "родному очагу".

Суффикс -ер в слове “гайстер” отпал. Примеров же соответствия начального га- в украинском языке а- в русском можно найти предостаточно: Ганна — Анна, гаспид — аспид, гайда — айда, гарба — арба, гамати — амать, гарбуз — арбуз и т. п. Да и одна из фонетических форм названия “гайстер” — айстер. Кстати, многие из таких слов заимствованы.

Сохранилось множество диалектных названий, которые можно выстроить в ряд, показывающий, как шло превращение: гайстер — гайстр, айст — аист. Есть также многочисленные их варианты — айстер, гарист, гарис, гастир, астер, оист и т. д. Некоторые из них могли возникнуть как искажения первоначального слова. Вероятно к таким искажениям можно отнести и распространенные на северо-западе России названия “калист” и “галис”. По крайней мере нам это кажется гораздо более правдоподобным, чем предположение М.И. Лебедевой (1981) о происхождении названия “калист” от мужского имени Каллист, или интерпретация Л.И. Тараненко (1992) названия “галис” как “галицкий”, известный из Галиции.

Переход названия “гайстер” с сороки на черного аиста также не является непреодолимым препятствием. Примеров неадекватного переноса названий животных и растений из одного языка в другой можно найти множество. В украинском языке жабой называется лягушка, гарбуз — ‘тыква’, в украинском и польском языках чайка — ‘чибис (Vanellus vanellus)’. Много таких “нестыковок” можно найти, к примеру, между польским языком с одной стороны и восточнославянскими с другой (польские названия приводятся по книгам: Tomialojc, 1990 и Czarnecki et al., 1991). В польском языке ohar — ‘пеганка (Tadorna tadorna)’; название "kazarka" относится к огарю (T. ferruginea), в русском же — к гусям родов Branta и Rufibrenta. Родовое название казарок в польском языке — bernikla. В польском название "kuliki" относится только к кроншнепам, trawnik — это 'фифи (Tringa glareola)', канюком (kaniuk) называют дымчатого коршуна (Elanus caeruleus). В польском kulon — ‘авдотка (Burhinus oedicnemus)’, в украинском кульон — ‘кроншнеп’. В украинском языке чапля — ‘цапля’, по чешски же cap — ‘аист’.

Сорока и аист, конечно, имеют меньше общего, чем упомянутые выше виды, но причину переноса все же найти можно. Известно, что раньше возникли родовые названия птиц (Антропов, 1982). Причем "родовые" не в смысле современной систематики. Это объединение различных видов по одному или нескольким признакам. Во время учетов белого аиста на территории Украины мы столкнулись с тем, что в некоторых местностях его называют журавлем. Можно, конечно, отмахнуться от этого и списать все на современное невежество, но не исключено и то, что это отголосок древнего объединения длинноногих водно-болотных птиц в одну группу. Если даже К. Линней строил свою систему на произвольно взятых признаках, то что можно ожидать от наших далеких предков, менее искушенных в научной зоологии? Таким объединяющим признаком могли быть, например, особенности окраски оперения, поэтому и произошел перенос названия с одной контрастно окрашенной черно-белой птицы на другую. Возможно, что сыграло свою роль и что-нибудь другое.

Есть примеры и более отдаленной "нестыковки" названий. Так, клуша — это и 'чайка (Larus fuscus)', и 'курица-наседка', а в некоторых диалектах — 'галка (Corvus monedula)' (Булаховский, 1948а; Даль, 1978–1980). Как пишет Л.А. Булаховский (1948а), перенос названий с одних птиц на других не был в истории славянских языков редким явлением.

Можно найти аналогию переноса названия сороки на другую птицу и в современном языке. Это кулик-сорока (Haematopus ostralegus), у которого, кстати, трудно найти что-либо общее с ней, помимо окраски оперения. Если сократить это название (аналогично до весничка (Phylloscopus collybita), вместо пеночка-весничка), получим просто сороку. Н.Н. Сомов (1897) приводит старое польское название черного аиста — bocian hajstra. Подобные изменения названия путем сокращения не так уж редки. Чеграва (Hydroprogne caspia) раньше была чегравой крачкой (Булаховский, 1948а). По В.И. Далю (1978–1980), чегравый (чагравый) — 'темно-пепельный, бурый'. Диалектное название, связанное с окраской, было изменено и переосмыслено.