Мир Знаний

Об этологии (стр. 2 из 3)

Страхи

Дети очень любят качаться. В этой страсти они нашли бы общий язык с детенышами обезьян или медведей, но ни щенку, ни котенку, ни жеребенку качели не доставят удовольствия. Потому, что у них нет врожденных программ брахиации — перепрыгивания с ветки на ветку, раскачавшись на руках. А у нас эти программы предков сохранились. И один из странных мотивов снов всех людей, полет,- возможно, отголосок этих программ. Так же, как другой сон-кошмар — падение в бездну. Столь важный для брахиатора ужас промахнуться, сорваться и разбиться. Если вы не согласны, то объясните, почему нам не снится другая не менее реальная опасность — утонуть? Потому, что для наших предков ее не было при их образе жизни.

Так мы подходим к инстинктивным программам самосохранения, которыми наделены все животные. Одни из этих программ, как страх высоты, ограничивают действия, потенциально опасные. Другие, как страх темноты, указывают обстановку повышенной опасности, но саму опасность не знают.

Но есть и третьи программы, несущие врожденное знание о характерных признаках главных, стандартных опасностей, которые узнаются с первого в жизни предъявления. Для никогда не видевших хищников гусят или индюшат пролетающий темный крест с укороченным передним концом — врожденный образ, сигнал хищной птицы. Они пугаются его сразу. Для очень многих птиц и зверей врожденный образ хищника (сов, кошачьих) — это овал с острыми небольшими ушами, круглыми, нацеленными на вас глазами и оскаленными зубами. Самый страшный хищник для приматов, в том числе и для наших предков,- леопард. Его окраска — комбинация желтого и черного — самая яркая для нас комбинация цветов, немедленно приковывающая внимание. Не случайно эти цвета используют в рекламе, в дорожных знаках. Взгляните на эту черную маску с наведенными на вас желтыми, уверенными в себе глазами, на эту легкую, сатанинскую ухмылку рта. Это наш врожденный сигнал опасности. Он изображает встречу с леопардом ночью или в гуще листвы, и он для нас даже страшнее точного изображения леопарда.

Усиливая эти «хищные» признаки в облике животных, художники-иллюстраторы и мультипликаторы создают потрясающие по воздействию на ребенка образы кровожадных хищников, много страшнее натуры. Зачем? Да потому, что дети, достигшие определенного возраста, хотят этого, они хотят бояться страшных волков, тигров-людоедов, чудовищ. Если их не даем им мы, они придумывают их сами. Игровое обучение узнавать хищников и проверять свои врожденные реакции на них. Не странно ли? Эти хищники давно в Красной книге, давно они не едят людей, давно самая большая опасность для детишек — автомашины, но наши врожденные программы — не об автомашинах, они о зверях.

Б. Спок выделяет в духовном развитии ребенка период после четырех лет как период раздумий о смерти, опасностях, смертельных ошибках и способах их избежать. Это как раз тот возраст, в котором у наших предков мать рожала следующего ребенка, и предыдущий переходил постепенно к самостоятельной заботе о себе. И вот современный растущий в безопасности, обеспеченный заботой родителей ребенок, подчиняясь древней программе, упорно анализирует то, о чем ему, казалось бы, пока лучше ничего не знать.

Родители и дети

В нашей инстинктивной любви к детям (этологи сказали бы — в родительской заботе) мы не одиноки в мире животных.

Как и некоторые другие животные — волки, дикие гуси, мы помним и любим своих детей до конца жизни. И они нас тоже, но их поведение развивается по определенной программе, связанной с возрастом. После рождения ребенок запечатлевает (импринтингует) свою мать — ее образ, голос, запах, даже ритм пульса. Все, что связано с матерью, окрашивается положительными эмоциями (она, как и запечатленное место родины, лучше всех) и обсуждению со стороны рассудка не подлежит до окончания зависимого возраста. (Позднее нам будет позволена объективная оценка своих родителей.)

К наступлению половой зрелости потомства у большинства видов семейных животных молодые должны покинуть семью, и их связи с родителями угасают. Чтобы семья распалась, от кого-то — от родителей или детей — должна исходить инициатива. Обычно она передана молодым: в их программах развития есть такие специальные формы поведения, которые нестерпимы для взрослых. Подросшие самцы, например, начинают время от времени вести себя с отцом как посторонние взрослые, раздражая его. Для старого самца такое их поведение нестерпимо, он воспринимает в этот момент своих детенышей как чужих, посягающих на его ранг, его территорию. Молодые как бы притворяются чужими, а родители их как бы не узнают в эти моменты. Взрослый самец вынужден дать отпор. Стычки повторяются вновь и вновь, и выводок в конце концов распадается. Цель достигнута путем взаимного разрушения привязанности.

Когда эта программа вступает в действие у детей человека, психологи говорят о трудном переходном возрасте, «эдиповом комплексе», проблеме отцов и детей. Современные дети в этом возрасте еще полностью зависимы от родителей юридически, территориально, материально и духовно. Они не могут покинуть семью и дом. Это усиливает происходящий в них конфликт, так как программа не достигает успеха. Когда видишь, как иногда при этом искажается поведение подростка, сколько мук претерпевает он, сам не зная, что такое с ним происходит, как страдают родители, тоже ничего не понимая, ясно осознаешь вдруг, как властны над нами некоторые инстинктивные программы поведения предков. Можно сказать, что подлинно разумные отношения между родителями и детьми устанавливаются лишь после того, как переходный возраст пройден и запрограммированное поведение завершилось.

Такое долгое детство нужно человеческому ребенку затем, чтобы растянуть период самого эффективного обучения — период импринтингов, которые возможны, пока продолжается формирование новых структур мозга. Одна лишь программа импринтинга речи занимает несколько лет, начинаясь еще во внешне бессознательном возрасте. К году происходит главное чудо: пассивно слушая поток речи, мозг завершает анализ ее структуры. Что и как анализировать, входит в его врожденные программы, но сам конкретный язык не известен им, он импринтингуется. Эта программа столь совершенна, что в двуязычных семьях ребенку удается обнаружить, что поток речи состоит из двух языков, научиться разделять их и анализировать отдельно!

Ребенок еще не говорит, но явно понимает, о чем ему говорят. Мать помогала ему освоить речь (для этого нужен ее непрерывный поток) тем, что все время, находясь рядом с ним, говорила. Умная, образованная, молчаливая женщина, не раз слышавшая от рационалистов детского воспитания, что новорожденный ребенок глуп, как амеба, не может ее понимать, наклоняясь к нему, однако, невольно говорит, говорит. Сама удивляется себе, но не говорить не может. Тоже врожденная программа, не будь которой или пересиль ее советы сторонников рационалистического воспитания, развитие речи ребенка затянулось бы, как оно затягивается у детей, воспитанных в детдоме.

Учиться всегда, всему и у всех бесполезно. Нужно знать, когда, чему и у кого учиться. Это знание содержат программы импринтинга. Животные обучаются сами, обучаются в играх со сверстниками, обучаются у родителей и обучаются у взрослых особей. Программа такова, что чем старше выглядит взрослая особь, тем эффективнее обучение. Молодые павианы особенно охотно обучаются у старых самцов с большой седой гривой. (А у взрослых павианов потребность обучать и поучать молодежь возрастает с возрастом.) Самцов «омолодили» (просто остригли), и павианыши начали хуже усваивать то, что эти самцы показывали. Тогда «учителям» прикрепили огромные парики, и «успеваемость» павианчиков стала выше прежней.

Этот принцип — учиться у стариков (а стариками в очень далекие времена были мужчины старше 25 лет) — был незыблем в человеческих группах многие тысячи лет. Он поколебался лишь совсем недавно, в период бурного роста средней продолжительности жизни, новых знаний и появления профессионально подготовленных учителей. В этой кратковременной особой ситуации люди среднего поколения стали обладать зачастую более свежими знаниями и методами их подачи, чем люди очень старые. Но по-прежнему дети тянутся к рассказам дедушек и бабушек, а в старых людях просыпается потребность поучать молодежь. Традиции или программы? Похоже, не одни традиции.

Когда разум — против инстинкта

Пока речь шла почти исключительно о таких врожденных программах поведения, против содержания которых наш рассудок не протестует. Но мы несем в себе и такие программы, не будь которых, наш мир был бы лучше.

Пресловутая «агрессивность». В мире животных агрессивность к себе подобным служит прежде всего для замены наносящих телесные повреждения физических стычек стычками психологическими. Два животных при конкуренции за территорию, пространство, пищу, самку, лидерство в группе и т. п. не вступают сразу в драку, начинают один другому угрожать, принимая позы угрозы.

Великий положительный смысл этих сцен в том, что кровопролитная схватка между собратьями заменена психологическим противостоянием. Но зато и победа в нем достается не тому, кто сильнее физически, а тому, кто более агрессивен, — кто легко приходит в ярость, может долго и упорно угрожать и устойчив к чужим угрозам. Конечно, более сильная особь чаще обладает этими качествами (точнее — приобретает их, побеждая в драках), но зачастую врожденная высокая агрессивность приносит больший успех, чем превосходство в силе.

Неравноценность особей по агрессивности автоматически должна приводить к образованию между ними отношений доминирования и подчинения, так называемой иерархии. Доминантная (самая агрессивная особь в группе) подавляет других. Она отстраивает и усиливает свое высшее в группе положение, навязывая стычки остальным. Подавленная при подчинении агрессивность требует разрядки, но подчиненные особи, боясь доминантной, переадресуют свой гнев на тех, кто слабее. Часто, будучи унижены доминантом, они тут же бегут к своим подчиненным особям и переносят на них свой гнев. Те ищут еще более слабых. Так образуется четкая, обычно пирамидальная структура организации группы животных. Не у всех видов такая структура соблюдается строго, например, по наблюдениям, она довольно слаба у ближайших родственников человека- шимпанзе. Исследователи не могут уверенно судить, сколь развита была иерархичность в ранних человеческих коллективах.