Смекни!
smekni.com

Педагогика сотрудничества (стр. 6 из 9)

“Подумаешь!” – отмахнулась мадемуазель Лена, и на следующий день дверь украсила новая растопыренная ладошка – правая! Дикий вопль восторга потряс классную комнату – табун ворвался в класс, сбив с ног розово-голубой глобус и покалечив чучело вороны Шарлотты.

“Да, – сказала мадемуазель Лена, расставляя предметы по местам. – Борьба за идеалы, безусловно, сопровождается разрушениями!”
Через час они, сопя, выводили контуры потерпевшей Шарлотты – первый в их жизни урок рисования с натуры. Сама драная ворона вроде бы никому не нужна, однако изобразить ее непохоже, но так, чтобы каждый из своих понял – это она, значит, заслужить поощрения и обвести первый палец.

Жак первым предложил обводить пальцы лишь тогда, когда действительно происходит что-то важное: например, он решил сложную задачку. Один палец, следовательно, уже пропал. Если обвести второй из-за драной Шарлотты, останется только три пальца. Стоит ли их так нерачительно использовать?

Дети не восклицают: свобода – это независимость от социума. Свобода – это вседозволенность. Это самодостаточная личность. Они не мыслят абстрактными категориями. Поэтому вот она, долгожданная, все время норовящая улизнуть от нас свобода. Почти осязаемая, мягкая и податливая. Они могут ее пощупать и потрогать.

“Надо дарить подарки и в обычные дни...”

“Я думаю, куда бы пристроить зеленую собачку, которую вчера вылепила на уроке керамики. Поль говорит, что совершенно не важно, куда. Главное – вылепила. А я думаю, что если бы просто вылепила, тогда и лепить не стоило. Надо кому-то”.

Вик, 8 лет

“Я решил, что подарю табуретку мадемуазель Лене. Может быть, ей не очень, конечно, будет удобно на ней сидеть, но, может, тогда она поставит на нее сумку. Или положит зонт”.

Эжен, 8 лет

“Я решила написать в журнал про то, как мы всем классом ходили смотреть на ультразвук. То есть на малыша. Он еще даже не малыш. Он только готовится им стать. Он пока плавает в водах. Я знаю, что, когда женщина посмотрит на такое, она никогда не сделает аборт. Потому что это хуже, чем убить взрослого. Тот ведь хотя бы может защищаться. А этот нет, потому что, повторяю, он еще даже не малыш. А потом, как можно убить своего ребенка?”

Элен, 9 лет

“Я испекла пирог для мадемуазель Лены, а бабушка мне сказала, что пироги нужно дарить только по праздникам. Но это несправедливо: надо дарить в обычный день, чтобы он стал похожим на праздник”.

Николь, 7 лет

Плоды собственного труда надлежит куда-то пристроить, кому-то подарить. Грубо говоря, и они это пока сформулировать не могут, результат их творчества должен кому-то принадлежать. Полагаю, что сам Селестен Френе мог бы быть доволен таким выводом, каким бы наивным он ни казался нам, ученикам. Человек работающий – идеальная формулировка и для самого совершенного общества.

“Когда я рисую, то вдруг становится совершенно ясно, что все происходящее вокруг меня правильно. Что все понятно. И я все, все понимаю. Когда рисую, я совсем свободен”.

Этьен, 9 лет

Они не восклицают: свобода – это независимость от социума. Они не мыслят абстрактными категориями. Поэтому вот она, долгожданная, все время норовящая улизнуть от нас свобода. Почти осязаемая, мягкая и податливая. Они могут ее пощупать и потрогать. Что-то еще такое знал великий Селестен Френе, что только они, эти необразованные семилетки, и знают!

4. Идея свободы и сотрудничества

Мы воспитываем вовсе не примером, как принято считать, а отношением, собеседничеством, сотрудничеством. Педагогика занимается именно вопросами сотрудничества с частью человечества, называемой словом “дети”. Педагогика – наука об искусстве сотрудничества.

"Почти все педагоги смотрели на класс с кафедры, искали способы, с помощью которых учителю удобнее учить. Он впервые взглянул на класс с другой стороны – с парты. Он искал способы преподавать так, чтобы ученику было удобно учиться.

Главным мерилом хорошего или дурного обучения он считал одно: возбуждение интереса детей к учению. Интересно детям учиться, светятся их глаза – хорошая школа; скучно им, тягостно, «тусклые без цвета глаза» – школа дурная. Свобода учеников была показателем качества обучения. Всякое принуждение указывает на недостатки метода преподавания. Свободная школа не та, где свобода от учения, а где великолепно учат, и потому ученики чувствуют себя свободными.

Так в “Часе ученичества” ведется рассказ о Толстом. Через полтора столетия после уроков Толстого разговоры о свободе вошли в школу двояко: на шумной волне дискуссий о свободном обществе, свободе слова, свободном предпринимательстве – и осторожным, внимательным присматриванием к образу внутренней свободы. Той свободы, которую нельзя учредить или дозволить, а которая откуда-то в человеке вырастает.
“Педагогика для всех” начинает разговор о свободе с прозаичных и злободневных рассуждений о самостоятельности. А вскоре выходит на высвечивание главных средоточий внутреннего мира человека.
От этих парадоксальных перемен сегодняшней целесообразности и извечной необходимости разворачивается фейерверк опровержений даже не предлагаемых кем-то ответов – а вопросов, самой постановки привычных вопросов о воспитании.

Облегчать ли жизнь детям предоставлением большей свободы? Ложен сам вопрос. Свобода не облегчает, а усложняет жизнь, ставит человека перед необходимым трудом нравственного выбора. Принимая выбор на себя, мы опасно облегчаем жизнь детей.

Стремиться ли к совершенствованию ребенка или к совершенствованию себя? И то и другое мало кому удается. Но каждый способен менять свое отношение к ребенку.

Характер воспитывается в противоборстве с трудностями; разве правильно отгораживать детей от них? Ни да ни нет: в вопросе упущено главное. К опыту по-настоящему серьезных нравственных испытаний человек приуготовляется именно за счет неозабоченности мелочными запретами, отсутствием привычки использовать свободу как разменную монету.

Наконец, самое болезненное, самое суровое для школы утверждение: культура недостаточна для воспитания. Из освоения культурных форм не следуют преобразования души. Встреча с ними способна стать лишь поводом, а не эликсиром нравственного роста. Культурный и нравственный ряд отнюдь не сочетаются между собой гармонически; тому или иному приходится отдавать предпочтение.

В разговоре про образование накрепко соединились слова “свобода” и “сотрудничество”. У нас как-то сам собой стал общепринятым этот суровый поворот мысли: движение к гуманизму без движения к сотрудничеству чаще всего никуда не приводит.
И опять-таки утверждение этой зависимости скрывает за собой и самую возвышенную сторону, и самую практическую; самую естественную педагогическую ситуацию, с которой сталкивается каждый, кто вдохновился мыслями о свободе в воспитании.

Одна из замечательнейших детсадовских воспитательниц рассказывала, в каком ужасе были ее коллеги в детском саду, когда решились-таки больше не строить детей и нависать над ними, когда предоставили малышам свободу поведения. Их кошмар продолжался до тех пор, пока они не догадались занять руки и мысли ребят делами. А вокруг общих дел (в том числе и очень сложных, раньше казавшихся немыслимыми для пяти-, шестилеток) их жизнь с детьми начала преображаться как по волшебству.

А в то же время за этой связкой, за этим лейтмотивом созвучных понятий – сотрудничество, учебная деятельность, творческое дело – скрыты какие-то извечные смысловые пласты обусловливания свободы: “Если предоставить детям полную свободу, но не создавать при этом отношения сотрудничества, то выпадет главное в воспитании внутренне свободного человека – обострение совести. Именно в сотрудничестве, в желании работать вместе, в тонкой игре усилий каждого, во взаимном побуждении, которое делает ненужной требовательность, и рождается совестливое отношение к людям, работе, обязанностям”.
Обратим внимание не только на главную мысль этих двух предложений, поразимся внезапной характеристике: в тонкой игре усилий каждого...
Поставим рядом иную цитату: “Я помню, как было неприятно мне это слово, когда впервые пришло на ум: оно поразило неуклюжестью и тяжестью: со-трудни-че-ство. Старомодное, неудобопроизносимое слово”.

Сотрудничество производит это парадоксальное и спасительное сближение: оно умудряется неразличимо сплавить игровое и деловое, жесткое и пластичное; общение намеками, улыбками, полусловами – и грубо приближенные определения; неуклюжее, застенчивое проламывание через неурядицы – и блистательные легкие росчерки мастерства. Подобным образом уже много лет движется и сама общенациональная борьба за педагогику сотрудничества, развернутая Матвеевым и Соловейчиком: трудно, огрубленно, напористо – и трепетно-утонченно, возвышенно, осторожно-уточняюще... Старомодно. Неудобопроизносимо. Беззащитно. В тонкой игре усилий каждого.

Многие верят, будто есть какое-то средство для воспитания самостоятельности, и другое средство – для воспитания мужества, и третье – для воспитания честности. Мы все думаем, что недостатки ребенка – вроде набора болезней и на каждую болезнь есть своя пилюля. Да нет же, это не отвечает действительности.

Как научить самостоятельности? Очень просто! Надо помочь ему создать такой внутренний мир, наделить его такой душой, таким духом, чтобы он не бежал от свободы, а стремился к ней и умел управлять собой на свободе.

Первая цель воспитания, явная и бесспорная, заключается в самостоятельности. Ребенка мы должны вырастить и поставить на ноги, чтобы он был достаточно развит и обучен, был крепок духом, чтобы не виснул на людях и не зависел от них.