Смекни!
smekni.com

Юридические аспекты политической борьбы в Англии начала XVII века (стр. 2 из 13)

Главная примечательность приведенного заявления состоит в том, что оно было сделано парламентариями не на основе современных им революционных событий, а из исторического опыта дореволюционных лет. Не революция с гражданской войной породили среди парламентариев разочарование в праве — неверие в то, что исторически сложившиеся в Англии судебные процедуры и правовые формы способны в надлежащей степени обеспечить их интересы, защитить права и свободы английских подданных. Это разочарование стало результатом осмысления парламентариями реалий политической жизни Англии в 20-30-е гг. XVII в.

Современный английский историк Г. Бёргесс видит в факте распространения в английском обществе в период правления Карла I представления о том, что право Англии хаотично, неопределенно и неспособно вследствие этого эффективно защищать права и свободы английских подданных, проявление «кризиса общего права». По его мнению, «для того, чтобы восстановить определенность и ясность права и тем самым создать возможность для права выполнять присущие ему функции, люди и обратились к драматическим мерам в 1640 и 1641 г. Они предпринимали в парламенте юридические акции против виновных в создании хаоса и делали все возможное для искоренения хаоса и восстановления ясности посредством статута»[16].

Главную же причину широкого распространения в Англии к началу 40-х гг. XVII в. убеждения в неспособности английского общего права эффективно защищать личные и имущественные права английских подданных Г. Бёргесс усматривает в поведении короля Карла I. По его словам, «Карл не был, мягко выражаясь, человеком слишком искушенным в политическом искусстве, и ему, кажется, было трудно поверить в то, что люди могли искренно не соглашаться с ним по различным вопросам. Его убежденность в правильности собственных суждений сделала его невыносимым в политическом процессе… Именно эта черта характера в большей мере, нежели какая-либо политическая теория, способствовала тому, что он выглядел как сторонник абсолютизма. Политические заявления, делавшиеся им или от его имени, не отличались сами по себе особой новизной в теоретических терминах. Ничего нового не было в теориях божественного права или абсолютной прерогативе. Проблема с Карлом заключалась более в том, что он не заботился о способе выражения этих теорий… Заявления Карла звучали чуждо для его подданных (так чуждо, что кое-кто воспринял фикцию, что он был нездоров). Он говорил несвязно о божественном праве, и это звучало так, как будто он требовал произвольных полномочий отнимать имущество или лишать подданных их свобод. Это не было следствием теорий, которые он использовал: его отец применял те же теории без того, чтобы они когда-либо звучали так, как у Карла. Это было последствие выражения этих теорий неподходящим способом»[17].

В качестве наиболее яркого примера неудачного выражения Карлом I своего представления о королевских полномочиях Г. Бёргесс приводит послание Его Величества Палате Лордов 12 мая 1628 г. Карл I намеревался уговорить лордов отклонить Петицию о праве. Он достаточно определенно говорил о своем желании охранять права и вольности своих подданных, но при этом, сознательно или нет, выразил притязание действовать, основываясь на прерогативе по божественному праву, в обход действующего позитивного права[18].

По мнению Г. Бёргесса, именно действия Карла до 1640 г. и использование им неподходящих выражений в своих политических выступлениях «вызвало в умах его подданных сомнение в определенности и эффективности права». «К 1642 г. налицо были признаки принятия ими той точки зрения, что позитивного права самого по себе недостаточно. Действия Карла и последующий кризис общего права в некоторых случаях успешно подорвали доверие к праву… Постепенно гегемония общего права как политического языка была разрушена. Вот почему имеет смысл думать, что лицом наиболее ответственным за развитие того мнения, что подданные в определенных обстоятельствах могут не повиноваться своему законному королю, являлся Карл I. Именно он больше всех сделал для того, чтобы показать или обнаружить неадекватность традиционного доверия к праву и к гарантиям, которые оно предусматривает»[19].

Подобный взгляд на Карла I весьма распространен в современной исторической литературе. Не только Г. Бёргесс, но и многие другие исследователи[20] видят истоки политического и правового кризиса, возникшего в Англии в начале 40-х гг. XVII в., главным образом, в личных качествах этого английского короля и в его политическом поведении[21].

По словам Д.Л. Смита, «структуры Английской Церкви и Государства основывались на множестве тонких балансов и неясных разграничений…Карл I значительно меньше подходил для управления этой системой, чем два его непосредственных предшественника, и в отличие от них проводил политику, которая обнаруживала потенциальные конфликты и напряженность, ей свойственные»[22]. При этом, правда, Д.Л. Смит замечал, что «говорить о том, личность и приоритеты Карла I порождали нестабильность и выдвигали на первый план конфликты в рамках Церкви и Государства не означает претензий на то, что Английская конституция была почти в коллапсе в 1637 г.»[23].

«Почему перспективы парламентского сотрудничества с короной были после 1625 г. более мрачными, нежели до этого? — вопрошает в своей книге «Эпоха Стюартов» английский историк Б. Ковард и ту же отвечает: — Наиболее очевидной причиной, хотя и не самой важной, была личность нового короля»[24].

Повышенное значение личностям королей, правивших Англией в первые десятилетия XVII в., придается и в российской исторической литературе. «Была какая-то ирония судьбы в том, что как раз в то время, когда созревали условия для укрепления принципов конституционности и влияния парламента «для перехода английской государственности с средневековых феодальных на современные буржуазные пути, престол занял человек, лишенный гибкости и упорно цеплявшийся за феодальные королевские прерогативы, стремившийся навязать стране неограниченную монархию»[25], — пишет о короле Якове I О.В. Мартышин. Что касается Карла I, то, по мнению Мартышина, «Если бы Стюарты проявили дальновидность, результаты 1688 г. могли бы быть окончательно достигнуты и в 1628 г., когда Карл I вынужден был одобрить «Петицию о правах», подтверждавшую традиционные английские вольности, идущие еще от Великой хартии»[26].

Безусловно, личные качества Якова I и Карла I играли свою роль в событиях политической истории Англии первой половины XVII в. Однако, на наш взгляд, в исторической литературе этому фактору придается неоправданно большая роль и тем самым сильно упрощается картина политического развития английского общества в рассматриваемый период. Действия Якова I и Карла I, порождавшие конфликты, были во многом предопределены условиями, в которых им пришлось править Англией, а не их личными капризами.

Юридическая конструкция английского государственного строя почти не изменилась с переходом королевской власти от династии Тюдоров к Стюартам. Но при этом конфликт между короной и парламентом заметно обострился. По-видимому, именно это обстоятельство заставило историков придать повышенное значение в развитии данного конфликта личным качествам Якова I и Карла I. Между тем анализ указанной юридической конструкции государственного строя Англии позволяет сделать вывод о том, что предпосылки для обострения конфликта между королем и парламентом и последующего перерастания его в широкомасштабный политический и правовой кризис были заложены в самой этой конструкции. Данные предпосылки реализовывались в большей мере под действием факторов социально-экономического развития английского общества в конце XVI-первой половине XVII в., нежели под влиянием каких-то поступков или речей людей, занимавших королевский трон. Иначе говоря, состояние политической системы Англии в сочетании с условиями, создававшимися в ходе социально-экономического развития английского общества, было в этот период таким, что не только злоупотребления королями своей властью в угоду сугубо личным интересам, но и любые их действия во благо страны, любые попытки наладить эффективное управление страной и т.п. неизбежно порождали конфликт короны с парламентом.

Правление первых королей династии Стюартов пало на тот встречающийся в истории многих обществ период, который можно назвать «безвременьем». Это период, когда время старой политической системы уже истекло, но при этом время новой политической системы еще не наступило. Кризис управления и правосознания закономерно сопровождает данное «безвременье». В результате общество ставится на грань революции и гражданской войны. Такой момент в своей истории переживала Франция в первой половине 1789 г. и Россия в начале1917-м. Такой момент настал и в Англии в конце 1640 - первой половине 1641 г.

Любопытно, что все три монарха, павших жертвой «безвременья», а именно: английский — Карл I, французский — Людовик XVI и русский — Николай II, характеризовались своими современниками и последующими историками одинаковыми чертами. Все они казались нерешительными, двуличными, противоречивыми в своих действиях. И при этом каждый из них позднее признавался историками в качестве самого лучшего, самого образованного монарха в истории своей страны.

Д. Юм писал о Карле I: «Он заслуживал имени скорее доброго, нежели великого человека, и создан был для того, чтобы править в стране с прочным и ясно определенным государственным устройством… Если бы Карл родился абсолютным монархом, его гуманность и здравомыслие сделали бы его правление счастливым, а память — драгоценной»[27]. «Что же касается прочих его черт, вызывающих обычно наибольшее возмущение, и в частности, деспотических принципов в управлении государством, то мы возьмем на себя смелость утверждать, что в долгом ряду его предшественников, от Нормандского завоевания до времени самого Карла, величайшие враги этого государя не смогут указать ни одного короля (кроме, пожалуй, его отца), чье правление не было бы более деспотическим и в меньшей степени подчиненным законам и чей образ действий могла бы рекомендовать Карлу в качестве образца для подражания сама же народная партия»[28]. Все эти оценки, данные Д. Юмом Карлу I, вполне применимы и к Людовику XVI и к Николаю II[29].