Мир Знаний

Рецепция римского права 2 (стр. 21 из 36)

Однако, несмотря на это, в отношении римского права как учебной дисциплины была официально выражена позиция Министерства народного просвещения в 1885г.: «Римское право есть столько же факт, сколько теория, столько же данная для познающей науки реальность, сколько выработанная до высшей степени полноты и определенности система юридических понятий, имеющая в основе своей жизнь народа по преимуществу государственного, создавшего государство не в абстракции, но в действительности всеобщее, которое, по кончине римского народа, перешло к новым народам в двух великих видах Востока и Запада, определяемых его двояким отношением к христианской церкви, положившей начало новому, ныне продолжающему свое развитие, историческому миру. Римское право, действовавшее как всемирный закон, остается как всеобщая теория права и служит школой высшего образования для посвящающих себя не только судебному поприщу, но и вообще служению государству в правительственном деле. В таких соображениях римское право, как в своей истории, так и в своей системе, должно быть основным требованием юридического испытания и занимать обширное место в факультетском преподавании»323.

Т.А. Алексеева, анализируя систему преподавания римского права в дореволюционной России на примере Санкт-Петербургского университета, пришла к следующим выводам:

преподавание осуществлялось профессурой особой кафедры римского права;

в учебном плане имелось два самостоятельных курса истории и догмы римского права;

в первом курсе изучали историю источников и институтов публичного и частного права;

второй курс имел и иное название, отражающее его содержание - система римского права;

предметом курса догмы римского права является законодательство Юстиниана или римское (пандектное) право, действовавшее в Германии еще в конце XIXв.;

в курсе догмы римского права выделялись две части - общая и особенная;

традиционно преподаватели римского права стажировались в Германии, где изучали современное им римское (пандекное) право;

поскольку римское право является теорией цивилистики, преподаватели проявляли научный интерес к гражданскому праву, а также к теории (энциклопедии права);

в учебном плане была представлена не только лекционная форма обучения римскому праву, но и практические занятия.324

В.А. Юшкевич отмечал, что в обучении русских юристов особая роль отводилась сравнительному способу: «… метод сравнительной обработки русского гражданского права с правом римским является целесообразным и с точки зрения дидактической: так как наши молодые юристы в университетах получают теоретические основания цивильной науки на лекциях римского права, то этим методом сохраняется связь между отдельными дисциплинами и достигается единство при их изучении».325.

В 1830г. был издан важнейший памятник русского законодательства - первое Полное Собрание Законов в 45 томах, заключавших в себе законы от Уложения 1649г. по 1825г. При создании этого Свода законов Российской Империи, его «главный редактор» граф Сперанский признавался, что для достижения «полноты» Свода Законов он опирался на лучшие образцы Римского, Французского, Прусского, Австрийского законодательства326.

Как отмечает В.А. Летяев, в процесс создания Свода стало вмешиваться «много политики» (что еще раз подчеркивает идеологичность любой рецепции). Систематизация российского законодательства в 1832г. должна была продемонстрировать идеологию николаевского «просвещения» - «возвышение своей народности». Согласно циркуляру министерства народного просвещения 1833г. «наука отечественного правоведения будет полная, истинная и современная, когда она будет обозревать каждый род законов во всей полноте бытия, т.е. догматически, исторически и философски…. и одушевляться единым духом православия, самодержавия, народности».327

Однако о законодательстве Юстиниана М.М. Сперанский отзывался крайне скептически: «В преклонном и близком уже к падению веке Римской Империи, ни в уме, ни в силе государственного управления нельзя было по естественному порядку ожидать здравых и точных о законах понятий. Римские законы, памятник долголетнего гражданского образования и великой законодательной мудрости, в изменении постановления и великой законодательной мудрости, в изложении Юстиниановом представляют собой развалину великолепного здания, в коей рукой слабых и малосведующих художников на удачу слеплены разнородные драгоценные остатки».328

Несмотря на такое внешнее отношение к римскому праву, исследователи отмечают как факт, что при составлении Свода Законов Российской империи законодатель руководствовался именно законодательством императора Юстиниана, но с необходимыми поправками от философа Бэкона.329

Кроме этого, признается факт, что граф Сперанский не ограничивался подражанием иностранным «образцам» в отношении плана работы, но что часто самые правовые положения просто переводились из иностранных кодексов и что, затем, к этим переводам подгонялись постановления иностранного законодательства. И именно этим Г. Барац объяснял противоречия, неясности, «сбивчевость», «загадочность» Свода и за объяснениями необходимо обращаться к тем иностранным образцам, которые вдохновляли редакторов Свода Законов.330

Современные российские ученые считают, что, когда при Николае I шла подготовка к созданию Свода законов в качестве модели для систематизации, то была использована и институционная система римского права, “на основе которого строилась систематизация законодательства в Европейских государствах”.331 Это мнение дублирует мнение известного российского цивилиста XIXв. Г.Ф. Шершеневича, который утверждал, что построение Свода законов гражданских Российской империи представляет собой «близкое воспроизведение институционной системы»332. Этого же мнения придерживался и другой дореволюционный цивилист В.И.Синайский333. Однако это мнение критиковал цивилист XIXв. Н.М. Коркунов. Согласно его мнению, понятие кодификации и инкорпорации заимствованы нами у западных юристов, но те понимают под инкорпорацией нечто существенно отличающееся от нашего Свода. Для них типичным примером инкорпорации служат Дигесты и Кодекс Юстиниана. Оба эти сборника составлены путем сознательного выбора из сочинений юристов и императорских постановлений, причем выбиралось не всегда только позднейшее, а, несомненно, обращалось внимание на содержание предназначавшегося к включению в сборник. Напротив, при составлении нашего Свода строго держались чисто механического порядка предпочтения всегда позднейших законов.334

Однако приходится констатировать, что в обыденной юриспруденции римское право не пользовалось особой популярностью. Примером служит решение №62 Гражданского кассационного департамента за 1891г. В нем отмечалось, что правительствующий Сенат считает нужным обратить внимание на допущенные Виленскою судебною палатою отступления от общепринятого правильного способа изложения судебных решений, заключающегося «как в неуместных ссылках в самом тексте обжалованного решения, вопреки ст.9 Устава на начала «так называемой теории права» на учения римского и французского права, на сочинения иностранных юристов и т.п., так и в неоднократном употреблении несвойственных русскому языку выражений, как- то абсолютная и релятивная симулятивность, фиктивность и т.д.»335.

В.А. Летяев отмечает, что значение и роль догмы римского права в деятельности кассационного департамента трудно переоценить. «На наш взгляд - продолжает он - это была одна из сторон рецепции римского права в России в той достаточной форме, которая оказалась востребованной и наукой и судебной практикой, а соответственно и образованием»336.

Но даже если и теория римского права в том или ином виде применялось российской судебной системой, то этот факт тут же вызывал ожесточенную критику ученого мира. Так, проф. М.Я. Пергамент, критикуя решение отдельного вопроса сената о наследстве, отмечал, что русскому праву чуждо римское положение об обязательности в завещании назначения наследника: «Нередко мы желали бы, чтобы правительствующий кассационный сенат, при разрешении гражданских дел, памятовал о римском праве, о непременных его основах и незабвенных заветах- в несравненно большей мере, чем это, к сожалению, подчас бывает в действительности. Но как раз в настоящем случае своеобразное (едва ли впрочем не бессознательное) приближение к римскому праву совершенно не у места. Каждый мало-мальски компетентный цивилист-романист, конечно, осведомлен о том, насколько приведенное римское правило - подобно многочисленному ряду еще других положений из области римского права наследования - объясняет исключительно исторически, насколько здесь перед нами право строго национальное и насколько, далее, общая теория гражданского права, а равно современные гражданские кодексы далеки в данном случае от заимствования своего содержания из сокровищницы права древнего Рима»337. Проблема заключалась в том, что каждый исследователь исходил из своего понимания «чистого римского права», его древнеримского духа и не желал какой-либо адаптации к местным российским условиям.

Таким образом, римское право имело свой авторитет только у законодателя и в научной мысли. Сами правоприменители принципиально избегали какого-либо упоминания о римском праве. Данную тенденцию заметила еще общественность в сатире XVIII века:

«Если кто вспомнит тебе граждански уставы,

Иль естественный закон, или народны правы -

Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну,

Налагая на судей ту тягость несносну…»338

Однако, в целом, российская правовая система, как и любая другая, использовала рецепцию римского права, а также внедряла достижения французской и германской правовой мысли. Данная рецепция осуществлялась по объективным причинам.